Победа на все времена
Нашу страну невозможно одолеть никому и никогда. Это и есть главная правда о минувшей войне, которую мы должны нести остальному миру.
Первым моим словом, утверждали ушедшие уже из жизни родители, было “Бу-у-бух!”. Так отвечал я на вопрос: “А скажи, Мисю, как там наш Моглив (райцентр. - М.З.) бомбили?” Если это и легенда, то вполне правдоподобная. На свет я появился два года спустя после Победы, и воспоминания моих земляков о минувшей войне были не просто горячими - обжигающими.
В центре нашего села Буши стоит кустарный обелиск, на котором высечены 364 фамилии сельчан, погибших на фронтах Великой Отечественной. Среди них - одиннадцать Захарчуков, близкие или дальние мои родственники. Отец мой дошел с боями до австрийского города Клагенфурта. Был трижды ранен, один раз очень тяжело, и дважды контужен. Мы его и похоронили с осколком крупповской стали размером в паспортную фотографию - три на четыре - в левом плече. Врачи не рисковали на хирургическое вмешательство. Говорили: тронем, а как осколок поведет себя - одному Богу известно.
Когда-то я просил малых дочерей своих (взрослые теперь уже, они не дадут мне соврать) не обижаться на повышенную вспыльчивость их дедушки Саши. Она была следствием тяжелейшей контузии, после которой он не мог разговаривать, а только мычал 64 дня. Другого дедушку, Кирилла Васильевича Беляева, тоже фронтовика, командира роты 82-миллиметровых минометов, дважды тяжело раненного, орденоносца, они не помнят. Он умер от фронтовых ран очень рано.
В любых мыслимых измерениях и параметрах плата России за Победу во Второй мировой войне многократно превосходит страдания всего прочего мира, вместе взятого. Фашизм был повержен в решающей степени потому, что выдержали и выстояли в нечеловеческих условиях прежде всего советские люди, их армия, заплатив за великую, нет - величайшую Победу цену запредельную - более 30 миллионов жизней.
ЧАСОВОЙ ПАМЯТИ
Большинство моих учителей по жизни были фронтовиками-победителями. И если чего-то и добился я в ней, то прежде всего благодаря именно им. Хорошо теперь это понимаю.
Один из тех, кто, согласно страшной военной статистике, должен был сложить голову, но выжил вопреки всему, был Юрий Никулин. Войну он прошел с первого и до последнего дня. И по жизни великий и мудрый клоун шел с таким спокойным, несуетным достоинством, как редко кому удается.
- В армию меня призвали в 1939 году, - вспоминал он. - Ей-богу, я был горд и счастлив тем, что призывная комиссия меня не забраковала. Попасть служить тогда мечтали все, но не каждому это удавалось: в вооруженные силы отбирали жестко по классовому принципу. Когда началась Финская кампания, мне было восемнадцать, только в душе я ощущал себя гораздо старше. Перед боем отнес политруку заявление: “Хочу идти в бой комсомольцем...” И ведь написал искренне, по душевному движению, никто меня не заставлял. Думалось: вдруг пуля сразит и умру беспартийным - это ж какой позор! А всю Великую Отечественную провел, защищая блокадный Ленинград.
...Много лет назад шел я, тогда слушатель Московской военной академии, по улице 10 лет Октября и вдруг вижу - легендарный Никулин. Курит у небольшого крыльца (это оказалось семейное общежитие цирка), о чем-то неторопливо беседует с парнем моего возраста. Лихорадочно соображаю: как же познакомиться с любимым актером? Как на грех, ничего в голову не приходит. И я брякнул:
- Извините, Юрий Владимирович, но никакого предлога не могу придумать, чтобы с вами познакомиться. А так хочется!
Он расцвел своей обаятельной улыбкой и с ходу выдал анекдот: “Стоят два профессора, обсуждают теорию относительности. Подходит к ним мужик и ни к селу ни к городу заявляет: “Надысь у меня на жопе здоровенный чирей вскочил”. Ученые дар речи потеряли, а мужик невозмутимо продолжил: “Да вы продолжайте, продолжайте, это я так, чтобы в разговор вступить”.
- Вот и будем знакомиться без предлога, товарищ старший лейтенант, - протянул руку.
Замечательно теплые отношения с Никулиным, которые продолжались более двадцати лет, вплоть до самой его смерти, я стесняюсь назвать дружбой, несмотря на то что мне этого очень хочется.
Встречаясь в разных обстоятельствах, о чем только мы с Юрием Владимировичем не переговорили. Но война всегда была темой особенной.
- Понимаешь, Михаил, какая память - штука капризная. Ей не прикажешь: это береги, а то забудь. И если откровенно, не самое лучшее порой она сохраняет, - размышлял он. - Порой я кажусь себе старым австралийцем, который сошел с ума, потому что, купив новый бумеранг, никак не мог отделаться от старого. Я сейчас вспоминаю войну, свою долголетнюю службу - все-таки почти восемь лет тянул лямку - как детство. С какой-то светлой печалью вспоминаю. Страшное, горькое, ужасное временем сгладилось, отдалилось и почти скрылось, а Победа осталась, сознание о честно выполненной на фронте работе осталось. Фронтовая дружба всегда при мне. Какая-то беззаветная, почти фанатическая верность присяге - тоже со мной.
Я, может, не очень складно и точно говорю тебе об этом. Тут бы каждое слово взвешивать, обдумывать. Но если все лучшее из моей фронтовой жизни собрать, как-то вычленить или обобщить, то это будут такие высоты, до которых я, пожалуй, в последующей жизни никогда и не поднимался, хотя лодырем не был и трудился не покладая рук.
Шутили мы на фронте незамысловато, но какой имели успех - это тебе словами не передать. А все потому, что люди устали от войны, от крови и смерти, соскучились по человеческим эмоциям. Вообще, должен сказать, шутка на войне здорово помогала. Помню, совершали мы ночной переход. До назначенного места добрались уставшие, голодные, а еще надо было траншею рыть. В это время подходит к нам майор.
- Инструмент, - спрашивает, - при вас?
Он, конечно, имел в виду лопаты. А я не моргнув глазом отвечаю: “Так точно, товарищ майор, при нас инструмент!” И достаю из-за голенища столовую ложку. Все, и офицер в том числе, грохнули смехом. И траншею мы вырыли играючи. Тогда я загадал себе: если кончится война и если мне суждено остаться в живых, то обязательно стану артистом.
А память о войне отзывается всегда неожиданно. И потому я смело могу говорить, что она всегда при мне. Когда я вижу кусок хлеба, брошенный на землю, сразу вспоминаю блокаду и свое тогдашнее ощущение, что никогда больше не удастся досыта наесться. Случается, страх свой на той войне вспоминаю. Никогда не забуду, как под городом Тарту прямо на нашу батарею шли фашистские танки. Шли в лоб. Это нечто другое, чем, скажем, бомбежка. Километр с небольшим оставался до них. Вроде бы приличное расстояние, только когда у тебя на глазах стремительно увеличивается стальная махина, понимаешь, какое это крохотное расстояние - тысяча метров. Сколько лет прошло с той поры, а и сейчас во сне, бывает, вижу: фашисты наступают, а мы зарыты в землю, и никто не стреляет. И в поту просыпаюсь. С каждым годом возвращаться в свою фронтовую молодость все грустнее и тяжелее. Сколько моих фронтовых побратимов уже ушли из жизни...
Нет уже и Юрия Владимировича. Светлая ему память!
УЧИТЕЛЯ И ИХ УРОКИ
Среди моих школьных преподавателей лишь две учительницы лично не участвовали в войне. Фронтовиками были и почти все педагоги в Винницком техникуме с замысловатым названием “агролесомелиоративный”. Смерть познавшие и смерть поправшие, они относились к ученикам так, словно от того, какие из нас получатся специалисты и как сложится дальнейшая наша жизнь, зависело их собственное будущее. Такие были люди. По большим и малым праздникам они, подчиняясь приказу директора Александра Андреевича Нечаюка, фронтового комбата, надевали боевые награды. Казалось, что в техникумовских аудиториях становилось светлее от слегка потускневшего блеска орденов и медалей.
Библиотекарь Данылюк Константин Григорьевич - сухонький старичок, хранивший книги, как Гобсек свое имущество, оказалось, был представлен к званию Героя Советского Союза. Раненый, он зажал зубами оборванный телефонный провод и потерял сознание. Его нашли свои лишь через двое суток после боя. А Героя заменили на орден Боевого Красного Знамени потому, что связь он все-таки не обеспечил: провод осколком порвало в другом месте, и его геройство как бы оказалось холостым.
Все мои армейские командиры, начиная со старшины Красковского и кончая командиром дивизии генерал-майором Дудиным, тоже были фронтовиками.
Из времен военного училища запомнился коренастый, с седоватой копной густых волос, всегда спокойный и уравновешенный подполковник Иван Ревков. Герой Советского Союза, почетный житель Севастополя не любил распространяться о своих подвигах даже по принуждению начальников. Но на танковом деле был чокнутым, в хорошем смысле слова. И мы, шалопаи, этим пользовались. Не зная существа вопроса, интересовались у Ивана Ивановича: а почему это такой тяжелый танк запросто проходит по болоту, в то время как легкий конь в нем застревает? Влюбленный в танки Ревков обстоятельно отвечал. А получилось так, что и нас своей любовью заряжал. Группы, которыми он руководил, всегда сдавали экзамены по танковому делу с первого захода.
Когда уже сам дослужился до полковника, водителем служебной машины у меня был Иван Лебедев - последний фронтовик в Вооруженных силах России, дважды тяжело раненный, контуженый, кавалер трех боевых орденов. Ему министр обороны даже выдал грамоту, подтверждающую это звание. С учетом времени, проведенного в боях, а также с другими фронтовыми и послевоенными льготами, Иван Дмитриевич достиг рабочего стажа большего, чем прожил на земле. А похоронили мы его на 78-м году жизни.
Таких людей невозможно одолеть никому и никогда. И вот это и есть главная правда о минувшей войне и Победе в ней, которую мы должны нести остальному миру.
Русский народ с тех пор, как осознал себя народом, был всегда готов платить за свою свободу любую цену. Всегда! И любую! И платил!
РАДИ ЖИЗНИ НА ЗЕМЛЕ
Полвека назад на пионерском слете, посвященном 15-летию Победы в Великой Отечественной войне, наша пионервожатая попросила фронтовиков рассказать о самом памятном эпизоде из минувших сражений. Когда речь дошла до моего отца, он поведал, как в атаке под Яссами вскочил во вражеский окоп и краем глаза увидел дрожащий воздух над раскаленным дулом немецкого пулемета. Можно лишь представить, сколько наших солдат положил пулеметчик! Хотел отец разрядить во врага обойму, да какая-то неведомая сила его сдержала. Врезал прикладом по мертвецки бледной от испуга физиономии немца и побежал дальше.
Услышав это, я убежал в густые сиреневые заросли возле школы и там горько разрыдался. Было стыдно перед товарищами и обидно: я бы гада-фашиста точно убил!
Лишь с годами мне открылось великое благородство солдата: он не расстрелял поверженного врага, а значит, уже просто человека. Поэтому он, миллионы других, таких, как он, и победили в тех страшных боях. Их война была праведной и Победа праведной. Ради жизни на земле.
Михаил Захарчук
<<< Назад |
